Когда ты отказываешься называть себя художником – это кокетство?

Я никогда не стремился заниматься живописью, реалистичным искусством. Я не очень понимаю и чувствую цвет, мне всегда хватало белого и черного. С детства меня привлекали книжные и журнальные иллюстрации. Я всегда мечтал быть оформителем изданий – и, пожалуй, моя мечта сбылась. Еще в детстве делал самодельные книги и журналы, книжки комиксов. О существовании последних я узнал из пропагандисткой книжки про нехорошее буржуазное массовое искусство, и мне понравилось. А на втором курсе открыл для себя станковую графику.

А как люди становятся шрифтовиками?

Нормальные люди заканчивают Полиграфический институт по специальности «дизайнер шрифтов». А самоучки вроде меня на всю жизнь остаются под впечатлением от красивых букв. Я всегда обращаю внимание на заголовки, штрифы, всегда залезал на последнюю страницу книги, чтобы прочитать названия. В СССР (а точнее – в докомпьютерную эпоху) шрифтов было мало, их я все выучил. Работа с шрифтом предполагает определенную аскезу: он должен быть безликим, причесанным и облизанным, личность художника не должна проявляться. Но при этом отличаться от других, давать тексту новую интонацию.
Когда появились компьютерные шрифты, они стали способом самовыражения. Появилось огромное количество мусорных шрифтов. Потом количество все-таки перешло в качество, люди научились пользоваться новыми инструментами, глубже проникли в шрифтовое дело, и начали делать интересные вещи. За полтора десятилетия выросла целая новая культура, содержательно сопоставимая со всем, что было создано за предыдущие эпохи, начиная со средневековых рукописных книг. Разумеется, я постоянно слежу за новинками. Старюсь выбираться на встречи штрифтовиков, в Москве, в Харькове, на Свято-Кирилловский фестиваль, организованный каллиграфом и преподавателем Олексием Чекалем на базе Харьковского художественного училища. Штрифовиков на постсоветском пространстве мало и почти все знакомы друг с другом.

Расскажи о работе в Студии Лебедева.

Там ценят способность человека генерировать единицы смысла. Это единственное, что определяет и зарплаты, и возможности сотрудника. Там много творческих интересных людей. Если в других студиях таких по одному-два, то в студии Лебедева одно время работало больше 200 человек. Эта была очень интересная работа, но позже я захотел вернуться в Орел, к семье. А удаленная работа имеет свои ограничения, у Лебедева особое отношение к формату общения с сотрудниками. Но я и сейчас принимаю участие в некоторых проектах.

Насколько Артемий Лебедев в личном общении соответствует своему хулиганскому интеренет-имиджу?

Вообще никак. Насколько актер соответствует своему персонажу? Помнишь, у Веллера есть рассказ «Записная книжка», где человек нашел на улице блокнот, начал читать и понял, что его владелец – редкий мерзавец, которому при встрече нужно дать в рыло. Потом, когда владелец книжки нашелся, оказалось, что это драматург, который разрабатывал образ героя для новой пьесы, отравительного молодого человека, циника и сволочи, а в блокнот он записывал найденные удачные моменты и реплики. Лебедевский ЖЖ – аналог такой записной книжки. Белиберду он пишет в ЖЖ, а другие люди думают, что это квинтэссенция его внутреннего мира. Артемий прекрасный человек, интеллектуал, эрудит невозможный, у него огромное количество знаний, по любому вопросу может дать совет, очень хороший художественный руководитель.

Почему ты обратился к такому низкому жанру, как комикс?

Обычно комикс понимается как средство выражения подростковых фантазий про суперменов, там должно быть «мясо», инстинкты всякие нехорошие. Но существует и андеграундный, альтернативный комикс, рисованные истории, я давно ими интересуюсь и собрал уже гигантскую коллекцию. Для меня это художественное средство, сплав отрисовки и литературной основы, когда ты рассказываешь историю в картинках при помощи слов. Когда появляются вещи, которые нельзя рассказать в одной картинке, есть потребность рассказать историю. Комикс позволяет выражать свои настоящие чувства практически в открытую, не камуфлируя их каким-либо символическим образом. Это, пожалуй, эгоистично, но я увидел, что многим удается это делать очень хорошо, и понял, что могу также. Писатель я никакой, художником в полном смысле слова меня тоже назвать нельзя, но в рисованной истории одни способности поддерживают и усиливают другие. Как правило, то, что я хочу сказать, укладывается в четыре картинки: завязка-развитие-кульминация-развязка.

Расскажи о Чуваке.

Как я всюду пишу, это парень с породистыми тараканами в голове, которых он хорошо кормит. Возраст? Думаю, он стареет вместе со мной (но не взрослеет). Вероятно, он свободный художник, фрилансер. У него нет постоянной работы, куда нужно ходить, и он много времени проводит дома. Ему, как и мне, уже заметно за тридцать. Он весьма склонен к рефлексии. Отчасти параноик: в каких-то событиях и деталях жизни он видит заговор. Или иначе: через детали собственной жизни понять устройство мироздания, найти его законы. Это отнюдь не положительный герой, и сам это отлично осознает. В одной из историй он прямо говорит: «Не берите с меня пример», в другой упоминается его панковское прошлое. Но он вечный ребенок, не хочет взрослеть, не хочет брать ответственность на себя. По его отношениям с женщинами можно увидеть, что он не совсем адекватен, не ценит то, что у него есть, а потеряв, еще больше запутывается в своем улиточном внутреннем мире (обрастает щетиной, пьянствует и т.д.)

И насколько твой главный антигерой близко лично тебе?

По возможности стараюсь дистанцироваться, например, есть комикс, что Чувак встречается с персонажем, срисованным совсем с меня. Но, разумеется, это мои мысли и мои чувства. Многие эпизоды – переосмысление того, что происходило лично со мной. Но Чувак может сделать то, чего не хочу делать я. Он может позволить себе превратиться в кого-то, совершить что-нибудь гадкое и циничное, чего я бы никогда не сделал. Может устроить истерику, чего я тоже обычно себе не позволяю, потому что чувствую себя мужчиной и несу ответственность за свои поступки. Он – голем, дубль, которого я создал для того, чтобы отработать свою мысль. Комикс – очень гротескное искусство, вроде цирка. Общественный, личный, гендерный конфликт, лежащий в основе сюжета, должен быть разрешен парадоксальным, гротескным образом. Кстати, никто из тех, кому нравятся мои комиксы, не замечает его подружки. А она ведь тоже выражает мои мысли. Хотя ее хорошие черты я взял у своей жены.

Этот комикс снискал тебе немалую популярность в Интернете.

Не могу сказать, чтобы с Чуваком заработал особенную популярность. Сначала я рисовал и выкладывал комиксы в своем ЖЖ. Можно сказать, делал их для себя. Мне приходила в голову мысль, которая казалась интересной, если выразить ее таким способом. Как оказалось, эти мысли могут быть интересны не только мне. Но каких-либо амбиций по этому поводу у меня не появилось.

Ты планируешь продолжать цикл?

Сейчас у меня есть потребность Чувака прибить. Он достал меня своими мрачностью и цинизмом. Теперь я вижу, что его возможности весьма ограничены. Есть желание сделать полноценный сериал, где Чувак будет всего лишь одним из персонажей. В свежих комиксах у него уже появились постоянные друзья и собеседники, способные задвинуть на задний план. Но для хорошего сериала нужна сильная завязка, нужен клубок отношений, который впоследствии разворачивается и ведет за собой сюжет.

Сайт Захара Ящина: zahar.com.ru
ЖЖ Захара Ящина: zahar.livejournal.com
ЖЖ-трансляция комиксов chuvak-comics.livejournal.com

«Быть мрачным и загадочным – очень просто. Трудно быть добрым и ясным». Эту фразу приписывают то режиссеру Стивену Содербергу, то писателю Чаку Паланику. Оба мрачные и загадочные и, надо думать, знают цену этому состоянию. Однако юноше с поэтическими наклонностями практически невозможно избежать соблазна. Еще сложнее удержаться и не отчитать человечество за лицемерие и общую неэстетичность – оно постоянно дает к тому поводы. Но и это нужно уметь – чтоб было ново, свежо, а главное – обидно:

И вроде бы воры – рецессивны,
И как будто доминируют гении.
Но я при таком раскладе –
Либо летучий слон, либо балерина.
Мои друзья подобно осетровой стае –
Цену своей икры знают.
Но место ей
В музее интеллекта.
В моде: белок, краситель, резина.

Может показаться, что Родион Прилепин пишет «в тренде»: его верлибры похожи на то, что считается «свободным русским стихом» последние лет двадцать. Очень произвольные ритмы, нарочитая немелодичность, усложненные метафоры, парадоксальные сравнения. То, к чему привыкли читатели альманаха «Вавилон».

…бьются всё чаще
Бокалы. А, в общем,
Точнее, в общественном
Еду в трамвае.
А сумерки сбиты,
На пОле всё выше
ХлебА с трёхэтажные
Мрачные дОмы.
А окна желтеют,
Как узкие глазки
Сухого китайца,
Больного желтухой…

Нас больше не двое!
А город безумный
Меня уже душит.
Гроза будет скоро

Однако я уверен, что Родион авторов «Вавилона» и других трендовых поэтов не читал и, скорее всего, не знает об их существовании. Он пишет так, как будто верлибр изобрел лично он пару лет назад. Собственно, давно замечено, что сильные художественные вещи создают не книжники, которых тянет на дно слишком большой багаж, а дикари, потянувшиеся к культуре. Прилепин именно таков: даже внешне он мало похож на поэта. Кстати, это его античный торс украшает обложку «Записок на холодильнике» – автор сумрачных и колких стихов успел дважды стать чемпионом мира по спортивной акробатике. Вид спорта не олимпийский, как бы не настоящий, поэтому стать одним из «лиц области», деятелем и фигурой, вроде нашего Саутина или белгородской Хоркиной Прилепину не удастся. Пожалуй, и к лучшему – ему на роду написано быть нонконформистом.

А один мой думающий друг не уехал,
Мол, влюблён в страну свою.
Так сначала боролся (начал пить).
Но квадрату с пультом не поддался.
В итоге всё, что от него осталось,
Было привязано к потолку
Верёвкой специально купленной.
Не хватило сил – не вписался.

Несмотря на неизбежные в первом сборнике ученические ошибки, «Записки на холодильнике» получились весьма содержательные. Там есть и настоящая, сильная любовная лирика, и, может быть, не слишком оригинальные, но серьезные и искренние размышления, и привлекающие внимание эксперименты с поэтической формой.

Свет, словно нежное счастье,
Руками поймать невозможно.
Из страха к прошедшей страсти
Я сетку плету осторожно,
Но ты никуда не летишь.
Я одеваюсь, не злюсь я,
Отомкнув твою дверь осторожно.
В штанах и рубашке из грусти
Я замерзаю немножко…
Но ты всё молчишь и молчишь!

Книга издана по итогам областного конкурса молодых талантов «Культпоход», одним из победителей которого стал Родион Прилепин. А в составлении сборника участвовала Полина Синева, чутью и вкусу которой можно доверять безоговорочно. Однако понятно, что говорить о возможности успеха книги бессмысленно – время и обстановка не те. Гораздо больше надежды на поэтические видеоклипы, которые пытается снимать Родион вместе с друзьями. Несмотря на очевидную пока кустарщину, первые опыты обнадеживают.

Любое фестивальное действие нетрудно осмеять и обругать. По неотменимому никем, даже Сталиным, закону Старджона, «девяносто процентов чего угодно – полная ерунда». Соответственно, из примерно десяти групп зимнего «Шурфа», большую часть можно смело бить ногами. По-настоящему хороша была только одна банда, и только ради нее стоило затевать весь остальной фестиваль.

Об остальных можно сказать разве что по два слова. Группа «Токай» играет десять лет, и если она до сих пор не вызвала достаточного интереса публики, то, наверное, уже никого и не заинтересует. В команде из Белгорода хорошо только одно – бюст вокалистки, размер примерно четвертый, наверное, именно он мешает ей петь, места для воздуха в легких остается совсем мало. Группа из Железногорска – послушаешь ее пять минут и понимаешь, что парни приехали из края суровых курских рудокопов-аномальщиков, они – дети тех самых гномиков, которые, по выражению кандидата в президенты Михаила Прохорова, «еще накопают». Пусть и дальше копают, но, желательно, не в Воронеже. И так далее. Относительно светлым пятном на общем хард-роковом поле стал цыганский бэнд с плохо запоминаемым названием. Он, хоть и являет собой псевдо-Сукачева, читающего рэп на фоне псевдо-«Фанфары Чиокарли» (которые делали саунд к фильмам Эмира Кустурицы), но имеет шансы обрести собственное лицо и звучание. Но в целом можно констатировать, что молодой рок в Воронеже и Черноземье в этом году не уродился.

Но, если честно, провинциальные фестивали делаются и не ради открытий. А просто потому что это весело. «Шурф» придумали восемь лет назад музыканты из не слишком хорошей, но очень активной в свое время воронежской группы «Крылатые сандалии». Покинув возраст юношеских надежд, они, тем не менее, сохранили любовь к музыке и рок-н-ролльному образу жизни. И, судя по довольно большой аудитории на «Шурфе», у них немало молодых единомышленников. Несколько сот молодых людей, одетых с подчеркнутой небрежностью, кипятили и колбасились вокруг сцены, но у большинства на лбу большими буквами было написано «университет». Собственно, рок-музыка в России всегда была одной из интеллигентских субкультур и осталась такой до сих пор. Лично мне, любителю такой музыки, с уже довольно давним стажем, было приятно видеть такую молодежь. Хотя мой коллега и примерно ровесник всю концертную программу бурчал: «Разве это рок? Вот двадцать лет назад был рок!». Наверное, было бы жестоко указать ему, что другим тогда был он сам, а музыка с тех пор, к сожалению, изменилась мало.

Тем не менее, открытие на «Шурфе» произошло. В середине конкурсной программы, когда, как говориться, ничего не предвещало, на сцену вышла маленькая девушка в чем-то черном и облегающем, и в длинной меховой безрукавке. Не обращая внимания на публику, она прошлась вдоль сцены, потом сделала упор на возвышение для барабанной установки и сделала несколько отжиманий. Потом, так же не глядя в зал, отвинтила микрофон от стойки, мурлыкнула в него и удалилась в глубину сцены. Следующие сорок минут мы все провели на темной стороне силы. Томский Jack Wood заслужил все ругательства в адрес рок-музыки, высказанные за последние полвека во всем мире: агрессивность, чрезмерная сексуальность и т.д., вплоть до сатанизма. Более деструктивного шоу я, наверное, не видел никогда. Вот только никто не сможет назвать его неумелым или бездарным.

Сильный женский вокал, песни-заговоры на английском, жесткая лаконичная музыка (ударные и гитара), чрезвычайно убедительное шоу. Позже солистка Саша Клокова пересказала общее содержание своих композиций: «дьявол и младенец ходят по городу в поисках живых сердец, но ничего не находят, потому что сердец уже совсем не осталось». Относительно стиля,  нет согласия даже между самих музыкантов. Некоторые полагают, что Jack Wood склонен к блюзу, но с этим не согласна сама Саша: «Блюз – это когда шестидесятилетний дед стонет о своей неудавшейся жизни». Хотя, несомненно, в этом жанре она тоже была бы весьма хороша. Видно, что музыка группы растет от корней классического рока, «The Doors» и «Led Zeppelin», однако ушла от них достаточно далеко. По еще одной версии томские самородки смогут «свернуть в рулон Игги Попа».

Но, как бы там ни было, оригинальность Jack Wood заключается прежде всего в личности солистки. Саша, по ее словам, работает на сцене с ползункового возраста, с детских музыкальных и театральных коллективов. Ей случалось выступать и в Кремлевском зале, и на корпоративах ЮКОСа. «Не пытайтесь совать своих детей на сцену, – теперь советует певица, – потом вы, скорей всего, будете с ними драться, но будет уже поздно». Похоже, она знает, о чем говорит. По слухам, сейчас Клокова живет в сквоте.

Шоу Саши – это женский вариант «Бойцовского клуба». И, надо сказать, она умеет выглядеть на сцене непристойно. После торжества современного искусства, Оззи Осборна и Мерлина Мэнсона, шокировать публику непросто, но Саше достаточно положить руку на бедро, чтобы сексуальное напряжение дошло до критических пределов. Три голых «Виагры» не создали бы и десятой доли. Ее сценический образ – Лизбет Саландер, девушка с татуировкой дракона: субтильная, мрачнее любого гота, замкнутая, но с ядерным реактором внутри. Ее судороги, падения, завязывание себя узлами не выглядят работой на публику. Значительную часть времени она проводит спиной к аудитории, опять же, весьма непристойно поводя выступающими лопатками. Отказывается общаться с залом: может уйти за колонки и петь оттуда. Пожалуй, большинство ярких произведений нашего времени посвящены социопатам, но пенять на создателей зеркал, наверное, не стоит.

Jack Wood привез в Воронеж московский журналист и продюсер Александр Кушнир, известный контркультуршик и автор нескольких книг о российской рок-музыке. Человек, до сих пор убежденный, что рок-фестивали имеют смысл, организатор существующей уже два десятилетия площадки «Индюшата». По словам Александра, за год он прослушивает до 400 новых групп, в надежде отыскать жемчужное зерно. И довольно часто ему это удается. Он рассказал несколько историй относительного успеха. Например, про оригинальную автора и певицу из Ижевска, которая записывала песни на фотоаппарат, а благодаря усилиям «Кушнир продакшн» стала выступать по всему миру. Подобных примеров Кушнир может привести немало. Насколько можно судить, никто из его протеже не стал богатым и знаменитым, но многие смогли приобрести аудиторию, записаться, пожить и поработать в другом, не провинциальном контексте. На прошедшем «Шурфе», Кушнир, похоже, не нашел достойной добычи. Однако слушать воронежские группы не перестанет.

Фотография Игоря Филонова.

Элизбар (Эдуард Сухарь) – уроженец Кишинева, а ныне житель Будапешта. Впрочем, как и все востребованные музыканты он живет в дороге. В Воронеж Элизбар попал проездом с одного фестиваля этнической музыки на следующий. Хотя к собственно «фолку» или даже «world music» его композиции отнести сложно. Разве что в качестве «далеких предков». По музыкальному образованию Элизбар – виолончелист, впоследствии получивший известность как мультиинструменталист, владеющий десятками инструментов (в их числе – бузуки, байран, различные флейты, перкуссии, мандолина, домра), а с некоторых пор как – «арфотерапевт». Около десяти лет назад он увлекся инструментом, который для простоты называют кельтской или ирландской арфой (хотя специалисты по предмету обязательно скажут, что «настоящая» кельтская арфа, «клэрсах» не совсем такая).

Кстати, Элизбар – не псевдоним в духе Толкиена, а вполне христианское имя (почитается святой мученик Элизбар). Хотя во всем остальном музыкант прямо таки стремится следовать стереотипу «ролевика». Даже всю группу он назвал на эльфийском языке, изобретенным Толкиеном: «Ann’Sannat». Вроде бы это переводится как «Сказки, отображенные в песнях». Его сайт оформлен как типичное место для эльфийских сборищ (фантазийные пейзажи, вычурные шрифты), соответствующий сценический образ – друида не от мира сего.

Музыку «Ann’Sannat» описывают как «микст джаза, блюза, фолка и неоклассики», проще говоря – никак не описывают. Команда уже была в Воронеже – в прошедшем марте. На этот раз Элизбар приехал с собратом по этническим фестивалям Кристианом Амином Варконием, играющем на ханге.

«Это какое-то странное существо… Его звуки пахнут, причем каждый на свой лад. В трех четырех звуках можно отобразить и запах лужайки, и пар, понимающийся над весенним озером, и запах утра, и может быть, запах всех утр мира», – несколько пафосно, но, очевидно, искренне, пишет Элизбар о своем инструменте. Арфа считается первым музыкальным инструментом, изобретенным человеком, во всяком случае – самым древним из найденных археологами. Как известно, подобный инструмент встречался у очень многих народов древности, а в Новое время его использовали в своих произведениях выдающиеся композиторы. Как правило, именно для того, чтобы подчеркнуть связь балета или симфонии с некой изначальной древностью, золотым веком или наоборот – создать фантастические картины (Бетховен, Вагнер, Лист, Чайковский, Римский-Корсаков). Элизбару в его авторских композициях легко удается и первое, и второе. Его произведения называются «Танец фей» или «Зимняя ночь» и отсылают скорее к шекспировской мистерии, а не к Толкиену:

«О, музыка, ты пища для любви!
Играйте же, любовь мою насытьте,
И пусть желанье, утолясь, умрет!
Вновь повторите тот напев щемящий, -
Он слух ласкал мне, точно трепет ветра,
Скользнувший над фиалками тайком,
Чтоб к нам вернуться, ароматом вея».

«Бывают дни, когда нечто хватает меня за шиворот и дает понять, что хочет самовыразиться, – рассказал музыкант, – тогда и появляются новые мелодии. А специально сесть за арфу с намерением что-нибудь сочинить – как правило, такие попытки ни к чему не приводят».

Ханг же был изобретен около десяти лет назад. Этот инструмент, похожий на летающую тарелку, состоит из двух металлический полушарий, на одном из которых расположен «тональный круг». «С 2005 года ханг является для меня проводником, который показывает мне путь. Медленно, но верно мои способности увеличиваются, когда я следую за волшебным звуком внутри меня. Ханг представляет собой для меня глубинное знание сердца, что нет ничего, кроме духа, что мы – и есть дух. Ритм, мелодия и движения рук во время игры на ханге рождаются во время импровизации. Игра со временем и интуицией. Эта импровизация не контролируется головой, её ведёт и управляет ею сердце, поэтому я называю её «музыкой биения сердца», – не менее пафосно объясняет выбор инструмента Кристиан Амин Варконий. Особенность этого металлического патиссона в том, что играть на нем можно множеством способов – кончиками пальцев, ладонями, локтями… Деликатные ударные Варкония поддерживают свободно льющуюся, «природную» мелодию арфы Элизбара. В ходе концерта вступали и другие инструменты – и элизбаровские этнические дудки, и какие-то загадочные электрические приспособления.

Первые пользователи кельтских арф, друиды, должны были уметь играть «песни печали», «песни гнева», «песни веселья» и «песни сна». Элизбару, наверное, удалось ввести в друидский канон новый жанр. Пожалуй, его можно было бы назвать «песней исцеления». Тем более, что музыкант активно продвигает «арфатерпию». Существует сложные, с виду научные объяснения, почему звуки арфы определенных тонов оказывают благотворное воздействия на организм и, вроде бы, способны лечить многие физические болезни. Понятия не имею, насколько это верно и какой практикой подтверждено, но на душевные травмы и ушибы, каких у любого современного горожанина немало, музыка Элизбара и Варкония действует самым исцеляющим образом.

«Шедевры современной хореографии» включали в себя три одноактных балета известных европейских хореографов. Но, похоже, «Затачивая до остроты» театр Станиславского включил в свой репертуар для демонстрации возможностей своих танцоров. Может, кто-то и видит в этой постановке художественный смысл – мне удалось разглядеть только акробатику. Артисты театра Станиславского, безусловно, справились с «безумными» (по собственному признанию хореографа) прыжками и поддержками. Кстати, знатоки танцевальной техники подтвердили: сочетание классических и современных приемов, которым там гордятся в МАМТ, действительно удалось. Но над всем спектаклем довлел северный темперамент постановщика – финна Йормо Эло, некогда известного европейского танцора. Как известно, финны (как прочие балтийские народы) при необходимости могут быть очень быстры (вспомним хоть Мику Хаккинена), но даже при этом сохраняют меланхоличный вид. Так что ничего, кроме восхищения физическим совершенством танцоров, я из его произведения не вынес. Да и то 35-минутная постановка показалось мне несколько затянутой.

Однако оказалось, что «Затачивая…» было только «разогревом». Вероятно, чтобы ценители традиционной хореографии повозмущались, успокоились и более дружелюбно воспринимали дальнейшее. Следующий балет «Por Vos Muero» испанца Начо Дуато под старинную музыку 15-16 веков оказался достоин всех восхищенных рецензий на него. В начале танцоры появляются на сцене в костюмах какого-то глиняного цвета и двигаются нарочито угловато (есть так можно выразиться, смешение балета и брейк-данса), словно роботы. При этом постоянно «промахиваются» мимо партнеров, как бы не видят и не находят их. Пожалуй, в этом можно увидеть протест против механистической современности, с ее выхолащиванием чувств и отношений, разрушением человечности – за последние полвека эта тема стала банальной, но дело не в теме, а в выражении.

Големов на сцене сменила пьеса из жизни средневековой Испании – стиль танца сменился, одежда артистов была стилизована под пышные платья и дублоны. Музыка мощная и, пожалуй, агрессивная – слушая ее понимаешь, почему эти люди победили в Реконкисте, прошли насквозь ливневые джунгли Нового Света и взяли Теночтитлан. Она разительно контрастирует с легкостью и изяществом движений танцоров. Дуато избегает демонстративно сложных приемов, хотя танцевальная техника очень сложна. Но, кажется, что балерины просто резвятся в свое удовольствие. Еще одна находка – стихи Герсиласио де ла Веге, рыцаря и поэта, прожившего свою недолгую, но полную событий жизнь в 16 веке. Тогда поэты-аристократы, знающие как управляться со шпагой и ведущие очень бурную жизнь (войны, географические открытия, мятежи и заговоры) почему-то любили писать трагичные сонеты – либо о неразделенной любви, либо о тоске по Родине. Позволю себе процитировать дона Герсиласио:

Моря и земли от родного края
отрезали меня, и милый дом
день ото дня все дальше, и кругом
чужие племена и речь чужая…

Я утолить печаль хотел не раз
и понял – исцеленье только в смерти,
но даже умереть мне не дано.

Стихи читались, понятно, на испанском, программки с переводом были не у всех зрителей, но даже те, кто не поняли «о чем» – почувствовали глубину и трагизм. А на сцене продолжалась жизнерадостное преставление: любовное свидание, женские посиделки, поединки молодых петушков… Неудивительно, что этот балет считается своеобразным гимном Испании и более двадцати лет не сходит со сцены Национального Балетного театра. В конце на сцене снова проявляются големы с подчеркнуто механическими движениями. Но в их толпу чайкой влетает балерина в платье – и они превращаются в людей, обретают жизнь. Наверное, нечто подобное произошло и со всеми зрителями «Por Vos Muero».

Завершал представление балет Иржи Киллиана, которого давно уже называют гением и одним из лучших мировых хореографов как прошлого, так и наступившего века. Само название постановки провокационно – «Маленькая смерть» (имеется ввиду оргазм). Костюмы телесного цвета на танцорах (из-за чего они кажутся обнаженными), много рискованных поз – казалось бы, все работает на скандальность. Кроме того, ригористу (и апологету политкорректности) покажутся слишком раскованными гомоэротические шуточки, которые хореограф разбросал по ткани балета. Например, когда два танцора кружат по сцене в кринолинах, глядя друг на друга с комически испуганным и растерянным («Кто я? Где я?»), но в то же время заинтересованным видом. Или две танцующие пары исполняют очень лиричный эпизод, а в конце один из танцоров делает поддержку не своей партнерше, а другому танцору, после чего «пугается» и «роняет» его. Напомню, премьера балета прошла более 20 лет назад, тогда театральная публика была, наверное, более консервативна.

Но на самом деле в балете Килиана «секса» нет. Прежде всего – из-за музыки Моцарта. Накануне я поспорил с коллегой: я полагал, что Моцарт недостаточно чувственный автор, чтобы раскрыть тему «Маленькой смерти», собеседник считает музыку австрийского композитора эталоном эротичности. После балета Килиана я думаю – мы оба были правы. Постановка была настолько же чувственна, насколько интеллигентна. Во вступлении «Маленькой смерти» танцоры-мужчины появляются на сцене со шпагами, которыми пользуются странным образом: гнут под разными углами, роняют, поднимают, бестолково машут. Лично я увидел в этом потрясающе сильную метафору. У каждого мальчика от рождения есть шпага. Не в смысле член (хотя и он тоже), а – предназначение, способности, собственное «дао». Но без девочки он, скорее всего, не поймет, зачем этот предмет нужен и как им пользоваться. И «девочки» появились. Следующие полчаса мальчики и девочки искали друг друга – когда весело, когда истерично, когда вдумчиво, когда бесшабашно. Но так и не понятно – нашли ли? Наверное, финал придется додумывать самому – и в балете, и в собственной жизни.

Профессор Владимир Варава – как бы не единственный сегодня в Воронеже «публичный философ». Он довольно часто выступает с открытыми лекциям, издает книги (не учебные или академические, а для «широкого круга интересующихся»), публикуется в разных изданиях. По его инициативе создан этико-философский семинар имени Платонова, который, правда, собирается гораздо реже, чем хотелось бы. Варава заявляет о себе как о человеке, который не только изучает и преподает свой предмет, но занимается самостоятельным философским творчеством. Впрочем, по его мнению, человек в жизни ничем кроме философии не занимается. Профессионал в этом смысле от профана отличается тем, что владеет соответствующей терминологией и лучше знаком с историй вопроса.

Варава – принципиально «несистемный» философ. Он полагает, что создать «описание всего» не в силах человека. Любая система, хоть кантианская, хоть соловьевская, неизбежно упрощает мир и человека, неизбежно оказывается неполной. Поэтому некий промежуточный итог своих размышлений Владимир Варава написал в виде сборника философских афоризмов. Название «Пылинки» автор объясняет довольно сложно. Он полагает, что вся «западная философия» имеет в своей основе метафору «атома» – первоэлемента, который можно обнаружить, описать, объяснить. Его самого и «все». Варавина «пылинка» близка к «атому», но не ровна ему. Она не описываема рационально, она не отделена от «всего остального»: «Мир уже был бы невообразимой тайной и чудом, даже если бы в нем была хотя бы одна пылинка и больше бы не было ничего». Философ пытается здесь провести границу между философией как «технологией мышления» (западной) и философией ценностей и смыслов (по Вараве, «русской»): «Истина – это только что, никакое не Как, только что, что, что, за которым – зачем, зачем, зачем, а не как. Истина должна быть безответной, можно только вопрошать о ней, но не у нее».

«Владимир Варава продолжает традицию русской философии и стилистически, и способом выбора и постановки философских задач, – полагает его коллега, доктор философских наук Александр Арапов, – появление такой книги особенно отрадно сейчас, когда большинство философов заняты либо интерпретациями предшественников, либо филологизмом». Автор «Пылинок» известен как философ православного и консервативного толка, однако из сборника, отчасти автобиографичного, видно, что его убеждения достались ему «через горнило сомнений» и, более того, регулярно испытываются на прочность – и самой жизнью, и добросовестной мыслью, не привыкшей уходить от проблем и вопросов: «Господи, ведь никогда, ничего не кончится! Как я об этом раньше-то не догадывался, поведя столько дней в пустыне собственного безумия. Ведь ничего не кончится, потому что все есть. Есть все. Все просто уже есть. И куда ему кончится и исчезнуть? Ему просто некуда кончится и исчезнуть, потому что оно уже просто есть». Лично у меня человек, понимающий что, «правда не в том, что есть что-то тленное, а что-то нетленное. Все тленно и нетленно одновременно, в зависимости от времени года и состояния суток», получает весьма солидный кредит доверия.

Жанр философской максимы довольно почтенен – ему отдали должное мыслители далеких друг от друга эпох, стран, языков. Собственно, для многих наших современников философия и сводится к сборнику афоризмов, где салонные шутки галантного века перемешаны с отточенными формулами, в которых сконцентрированы десятилетия мыслительного труда. Прочитать «Пылинки» таким образом не удастся, хотя начинать чтение можно с любой страницы. Как пояснил автор, он пытался «поймать момент рождения мысли». В результате получилось довольно тяжелое для восприятия произведение – его афоризмы и миниатюры, как правило, не блещут «отделкой», стилем и требуют от читателя ответного усилия. Варава полагает, что работает в одном жанре с Фридрихом Ницше и Василием Розановым. Пожалуй, ницшеанские мотивы у православного философа не слишком часты, но легко узнаваемы: «Гроздья пыли, комки пыли, кажется, что грязь беспросветно покроет мир. Но нет, слабый блеск алмаза уже слепит взор. Просыпайтесь, стремящиеся смотреть на солнце». А с автором «Уединенного» и «Опавших листьев» его роднит многое. Может быть, тот самый «русский» способ философствования. «Никто не умирает для себя, все умирают для других», – Варава. «»Я умру» – это вовсе не тó, что «он умрет». С «я умру» сливается (однокачественно) только … умрет; даже чудовищнее: п. ч. я грешный. Да, вот в чем дело: для всего мира я тоже – «он умрет», и тоже – «ничего». Каждый человек только для себя «я». Для всех он – «он». Вот великое solo. Как же при этом не зареветь с отчаянием», – Розанов. Пожалуй, при недоброжелательном отношении воронежского философа можно назвать розановским эпигоном. Вот кто из них написал: «Все убегающее, ускользающее неодолимо влечет нас. Так в любви и в литературе. Неужели так – в истине? Боже, неужели так и в религии, где «Бога никогда же никто видел»?»

Тема смерти, ее непознаваемости, и в тоже временя необоримости осознавать ее и как-то к ней относиться – одна из центральных в творчестве Варавы. В «Пылинках» философ обращается к ней постоянно: в то время, когда книга готовилась к печати, ее автору довелось похоронить отца. Однако и подобное испытание становится для философа вопросом, требующим осмысления. И выводы, к которым пришел Владимир Варава, вероятно, будут ценны для многих: «Пасха – это не после гроба, это до и вне гроба. Пасхальную радость постоянно портят загробным царством. Пасха – это радикальное снятие смерти в первом лице, «загробка» – это что ни на есть смерть в первом лице, ставшая вот такой пустотой и бессмысленной вечной жизнью. Пасха – это и есть торжество Вечной Жизни, но не за гробом, а вообще, по-преимуществу».

На сцене выстроились во фрунт пять акустических гитар на подставках. За ними, в глубине сценического пространства, две барабанные установки и клавишные. Как впоследствии окажется, в темноте скрывается еще много сюрпризов. Всего в своей программе музыканты группы «ДиДюля» используют более 30 инструментов. Но доминируют, конечно, гитары самого Валерия Дидюли, в отношение которого журналисты давно истощили весь запас комплиментов – от «виртуоза» до «одного из лучших в мире исполнителей». За последние десять лет музыкант из Белоруссии сумел не только завоевать себе место под солнцем российского шоу-бизнеса, но создать собственную нишу.

Пожалуй, концерт Дидюли можно сравнить с сериалом, где каждая композиция – эпизод со своим сюжетом. Хорошего, кстати, сериала, вроде «Хауса» или «Лайтмана». Кстати, один из альбомов команды называется «Неснятое кино». Не претендуя на чрезмерную проницательность, попробую вообразить, о чем этот сериал-концерт. У меня сложилось впечатление, что его главный герой – психотерапевт. Или ведущий тренинга по прикладной психологии. Кстати, и действует на сцене Дидюля как тренер, побуждающий участников преодолеть зажатость и страх, научится верить в себя, настраиваться на позитив и чему там еще учат на подобных собраниях.

Впервые главный герой появляется на сцене весь в белом, похожий на индийского гуру. В ходе представления несколько раз меняет одежду, с каждым разом на все более необычную и «неформальную». Как на корпоративных тренингах: в начале все в пиджаках и затянутых галстуках, а уже ближе к середине – в шортах и футболках. Как-то само так получилось… если не знать, что у тренера все стадии расписаны по минутам.

Кстати, другие участники группы «ДиДюЛя» одеты по-курортному: легкомысленные рубашки и футболки, полуспортивные брюки, а также банданы и даже пляжная панамка. Их вполне можно представить себе кампаний финансовых директоров или координаторов продаж в неформальной обстановке. Углубим образ: наш психотерапевт работает в приморском отеле, где проводит корпоративные тренинги. Судя по музыкальному полотну, упражнения бывают заковыристые. Одна композиция вполне может быть саундтреком к приключениям дайверов, другая – к первому в жизни полету на дельтаплане. Эмоции тщательнейшим образом дозируются – ничего слишком. Ни одной раздражающей ноты, ничего тревожного. В качестве негатива возможны только легкая грусть и сентиментальная задумчивость.

Корпоративные тренинги, особенно выездные, как правило, сочетаются с разными видами отдыха. В данным случае – весьма изысканными (какая пьянка, упаси Бог!). В музыке группы собрано практически все, что любит средний класс с претензией на культурность. Этнические мотивы – славянские (рожки и дудки), африканские (барабаны разных форм и размеров), ближневосточные и среднеазиатские (домра). Электроника, джаз, рок 30-40 летней выдержки… Часто кажется, что музыканты не дают концерт, а сами пришли на какое-то представление повеселиться, а инструменты попали к ним в руки совершенно случайно – за подобной непринужденностью, очевидно, стоит тщательная и долгая режиссерская работа. Дидюля – это дюжина концертов в одном. После такого шоу можно еще месяц уважать себя за культурность и духовность. Потом придется сходить куда-то еще. Например – на Хор Турецкого. Или «Виртуозов Москвы». Благо, они все ездят друг за другом, как пираты и индейцы на Небывалом острове с дистанцией в месяц-другой. Как будто следом не идет Капитан Крюк с будильником. А ведь рано или поздно разбудит…

Дидюля – Гришковец наоборот. Если последний давит из аудитории сентиментальную слезу, то первый – раскручивает зрителя на «бодрячок». И, надо сказать, с большим успехом. В первую очередь благодаря собственному примеру. С первой до последней минуты концерта с его лица не сходит широкая улыбка, а его пластика даже мертвых убедит, что они могут танцевать. Кстати, одна из небольших, но знаковых особенностей группы – на сцене они не произносят ни единого слова. Зато Дидюля и его коллеги очень выразительны в жестах. Это немое общение (и с залом, и между музыкантами) создает особую доверительную атмосферу, ведь взглядом и жестом могут общаться только очень близкие люди.

Однако надо отметить, что Валерий Дидюля действительно создал собственный стиль игры на гитаре, весьма далекий от фламенко, исполнителем которого его по-прежнему часто называют. Его мелодии выглядят довольно простыми и, пожалуй, несколько однообразными, но именно поэтому отчетливо узнаваемыми. Сам автор говорит, что берет сюжеты для композиций где угодно – поводом для мелодии может стать любая увиденная или пережитая ситуация, впечатления от природы и т.д. Почему-то слушая Дидюлю сразу вспоминаешь, что он белорус – есть в его музыке нечто неуловимо восточнославянское, но при этом – именно белорусское. Что-то очень близкое и в тоже время заметно отдельное. Как Беловежская Пуща с ее краснокнижными зубрами.

Не знаю, почему Дидюлю называют гитаристом-виртуозом. Во всяком случае, неспециалисту понять этого невозможно. Он не демонстрирует «культуризма», т.е. нарочито сложной игры, чтобы всем было видно, как это тяжело. Возможно Дидюля, как тот старый профессор консерватории из анекдота уже нашел свою единственную ноту и теперь играет только ее. Но по энергии и жизнелюбию его композиции не уступают тому же фламенко.

В общем, если у вас трудная весна, до отпуска еще далеко, а психотренингами вы не увлекаетесь – концерт Дидюли будет как раз тем, что доктор бы прописал. В дружественной обстановке вам за два часа почистят чакры, откроют каналы, покатают на воображаемой яхте и свозят на иллюзорное сафари. Может, после этого вы еще запишетесь в кружок латиноамериканских танцев.

Фотография Юлии Мироновой.

Заданный поэтом вопрос «Кто масскультная икона для Отечества сынов, как для Штатов – кока-кола?» уже давно стал риторическим. Вопреки очевидно следующего по рифме Глазунова, это место давно занял Никас Сафронов. Полагаю, перечислять его регалии и медали не нужно – художник достаточно часто появляется и на телеэкране, и в прессе. За последние тридцать лет он написал портреты чуть ли не всех мировых знаменитостей, раздал бесконечное количество кистей и красок школам и детским домам, прочел множество публичных лекций о духовности.

В Воронеж Сафронов приехал с выставкой по личному приглашению губернатора Алексея Гордеева. В экспозиции – около 80 работ разных жанров, призванных отобразить многообразие творческой натуры художника. Посещение звездой музея имени Крамского началось с того, что начальник областного управления культуры Иван Образцов провел Сафронова по выставке народного костюма разных мест Воронежской области. Никас, как всегда, был любезен и доброжелателен, похвалил и организацию выставки, и сам музей, а у стенда с украинскими мотивами зачем-то рассказал анекдот про Степана Бендеру и пленных красноармейцев. После чего отправился открывать собственную выставку на третьем этаже музея.

– Никас Сафронов – самый… харизматичный из современных российских художников, – представил автора директор музея имени Крамского Владимир Добромиров, – а переставленные на выставке картины признаны лучшими… из его работ.
Видимо, совесть искусствоведа не позволила Добромирову назвать именитого гостя «талантливым», «самобытным» или даже «интересным». А что касается лучших работ, то «в любой луже есть гад, меж иными гадами иройский».

В ходе пресс-конференции выяснилось, что Николай Степанович не может произнести ни одной фразы, в которой не содержалось бы информации о его величии, признании, близком знакомстве с сильными мира и крупнейшими звездами шоу-бизнеса. Независимо от заданного вопроса.
– …на недавней выставке в Лондоне присутствовал принц Чарльз, который сказал, что и королям за честь получать и принимать приглашение Сафронова, а для принцев это просто долг и обязанность.
– …на днях я получил золотую медаль Российской Академии художества.
– …в Москве около трехсот тысяч художников и я в последние годы считаюсь номером один.
– …сегодня ночью я вылетаю в Грецию, где будут писать портрет православного монаха, который молится за Россию, оттуда в Италию, где мне будет позировать один очень богатый человек, потом ненадолго домой, а потом повезу в Гавану недавно законченный портрет Фиделя Кастро.

Кстати, свой патриотизм и духовность Сафронов тоже подчеркивает постоянно, используя их как щит против любой возможность критики (например, к словосочетанию «салонная живопись» он относится болезненно).
– Я только что зашел в церковь, к сожалению, не запомнил названия, она возле телевидения находится (Пророка Самуила), помолился и поставил свечу за Воронеж и за всех нас.
Честно говоря, после этих слов появились сомнения, что популярный художник бывает в храмах, расположенных в удалении от телецентров. Но как его после этого назвать салонным живописцем? Тем более, что техническое мастерство, тщательность в деталях, разнообразие приемов – бесспорны. Выставленные работы демонстрируют калейдоскоп техник и стилей: имитация живописи галантного века, русских передвижников, модернистов начала прошлого века, импрессионистов и сюрреалистов, вплоть до шершавого языка плаката («Раритет, окруженный любовью») и поп-арта Энди Уорхола («Яхта, окруженная экзотикой»).

Сам художник относит большую часть своих работ к сюрреализму, что особо подчеркивается длинными заковыристыми их названиями, так или иначе похожих на «Сон, вызванный полётом пчелы вокруг граната за секунду до пробуждения». Хотя подобного результата в наши дни легко добиться с помощью фотошопа. Например, налепить на реалистический пейзаж дюжину зеркальных шаров, или запустить в небо над Большим театром силуэты призрачных балерин, над буддийским храмом – воздушных драконов, а в вашингтонский канал – каравеллу Колумба. Все должно быть понятно, узнаваемо и радовать глаз. И при этом иметь «изюминку».

Портреты кисти Сафронова – снова фотографии, и снова фотошоп. Джоди Фостер в окружении золотых рыбок, Моника Беллучи в драгоценностях и павлиньих перьях, Стивен Сигал, чей суровый лик выступает из грозового неба. А в цикле «Река истории» он прибег к приему, изобретенному пляжными фотографами конца позапрошлого века. Знаете, когда клиенту предлагают просунуть лицо в отверстие на фанерном щите, где изображена дольче вита или какая-нибудь фантазийная сцена. На воронежской выставке представлены Роман Абрамович в стальном нагруднике, Николай Скворцов в профессорской мантии и Пьер Ришар с короной в руках. Самого себя Никас изобразил в форме белогвардейского офицера с обнаженной саблей в руке. Пожалуй, это самый удачный из представленных портретов – в нем видна искренняя и бескорыстная любовь автора к натурщику.

Особенно стоит отметить пристрастие Сафронова к изображению женских ягодиц. При малейшем поводе этот элемент становится доминирующим в картине. Например, работа «Из жизни русалочки» – добротный импрессионистский пейзаж, силуэт Русалочки – и вылезающие за пределы полотна рельефные ягодицы. Эротика стала одним из коньков Никаса еще в перестройку, когда она была в диковину, но, понятно, эта тема не устареет никогда. Равно как и другой способ погладить зрителя по шерстке – обратиться к его внутреннему ребенку, населить пейзажи феями и эльфами, а тележку, изображающую машину времени, увешать воздушными шариками.

Так что, если у вас есть особняк площадью тысячу-другую квадратных метров, а в нем – гостиная, а также, скажем пятьдесят-сто тысяч свободных долларов, то купить и повесить там картину Сафронова будет, пожалуй, очень разумным решением. Нотр-Дам на ней будет лучше настоящего, даже еще и с ангелочками. Но главное произведение мастера коллажа и пиара – он сам, икона стиля, патриотичный и духовный в той степени, чтобы это не мешало получать удовольствие от жизни. Этим и объясняется аншлаг на открытии выставки – когда еще увидишь абсолютно счастливого человека?

Фотография: parere.ru

– В Воронеже есть фестивальный джаз, есть концертный джаз, теперь пришла пора привыкать и к клубному джазу, – с этих слов начал концерт Леонид Винцкевич, основатель фестиваля «Джазовая провинция». Винцкевич – клавишный виртуоз и очень темпераментный музыкант, весь вечер, очевидно, сдерживал себя, давая высказаться старому другу и коллеге – саксофонисту Лембиту Саарсалу.

Дуэту Винцкевич-Саарсалу больше четверти века. Они выступали на джазовых фестивалях в Эстонии, России, США, Германии, Швеции. На американском джазовом фестивале Лайонела Хэмптона, по мнению музыкальных критиков, они были лучшим дуэтом из Европы. Тогда легендарный Лайонел Хэмптон подарил Лембиту саксофон, на котором тот играет до сих пор, а Леониду Винцкевичу – синтезатор. Саарсалу и Винцкевич играли вместе с такими легендарными музыкантами как Элвин Джонс, Бенни Голсон, Джо Ловано.

Лембит, который, как и Леонид Винцкевич, провел на сцене около сорока лет, вне ее – довольно невзрачный пожилой мужчина с сильным эстонским акцентом и, пожалуй, специфическим прибалтийским шармом. Но на сцене Саарсалу – прямая противоположность стереотипному эстонцу. У него африканский джазовый темперамент и виртуозная техника игры, подразумевающая и невероятную быстроту движений, и изобретательность в обращении с инструментом. Знатоки жанра говорят, что он придерживается «старой тенорной школы», зародившейся в Америке в тридцатые годы прошлого века. «Негритянский темперамент в сочетании с европейской культурой исполнения», – так характеризовал мне игру Саарсалу один из лучших местных джазменов. В ходе концерта я убедился, как верны обе части формулы. Эх, как был бы хорош наш мир, если бы так же гармонично умел сочетать первое со вторым…

– Двадцать лет назад мы с Лембитом впервые выступали в Нью-Йорке, в одном из джаз-клубов, и в перерыве к нам подошел как это сейчас принято говорить, афроамериканец и спросил: «Зачем вы здесь играете?» У меня просто руки опустились, я подумал – «зачем мы сюда приехали? Чем и кого мы хотим удивить?», но он продолжил: «Вам нужно играть в Гарлеме». Для афроамериканца – это лучшая похвала, – рассказал Леонид Винцкевич.

– Да ладно, – отозвался Лембит, – не все они такие. Я как-то был на гастролях в Африке, в Судане, у нас был джем с местными музыкантами. Я, будучи уверен, что все чернокожие музыканты умеют играть блюз, так и сказал – друзья, играем блюз, с такой-то ноты. И следующие восемь минут гитарист именно эту ноту и играл.

Клубный формат предполагает определенную сдержанность, и было видно, что музыкантам она дается непросто. Как, скажем, Брюсу Ли бесконтактный бой. Мастер просто обозначал удар, но было понятно, что, если он ударит всерьез, никакая стена не устоит. Тенор-саксофон Саараслу то пел протяжные баллады, то пускался в пляс, то начинал просто хулиганить. Рядом порхали по клавишам синтезатора руки Винцкевича, танцующие, как две морские звезды. Вообще-то, Винцкевич за пять минут может «порвать» слушателя на тряпочки разрозненных эмоций – но в этот вечер он был лиричен и спокоен. «Словно прыгаешь с парашютом, только летишь не вниз, а вверх, к солнцу», – так описал впечатление от концерта один из присутствовавших в зале.

Если представить себе сцены, саундтреком к которым была музыка Винцкевича-Саарсалу, то это были бы прогулки. По весенней алее, под солнцем, с желанием пуститься вприпрыжку, по зимнему ночному городу, мимо древней крепости с зубчатыми стенами, под мягким падающим снегом, по осенней глуши, с невнятным щемящим чувством… У каждого хорошего саксофониста есть свое «лицо» – и Саарсалу выбрал себе образ путешественника, гуляющего по миру с неисчерпаемым запасом удивления, доброты и готовности отозваться на звук и на образ.

Не обошлось и без традиционного джазового джема – в завершении концерта к музыкантам Винцкевича присоединились участники воронежской джаз-банды «Континенталь». К гордости воронежцев, местные музыканты легко вошли в игру и не выглядели в ней лишними. Тромбон воронежца Александра Куралесина составил достойную пару саксофону Лембита Саарсалу. Прошлой осенью Куралесин играл с самим Эриком Мариенталем на одном из концертов «Джазовой провинции» – и тоже не оплошал. Воронежский джаз – один из, увы, многих компонентов нашей культуры, остающихся под спудом, недооцененных городом и миром. Но, и «Джазовая провинция», и некоторые другие события позволяют надеяться на лучшее.

– Чтоб вашему клубу стать настоящим очагом джазовой культуры, известным от Парижа до Нью-Йорка, – напоследок пожелал «Винилу» Леонид Винцкевич.

– По-моему, это проклятье, – сказал я стоящему рядом арт-директору клуба, – насколько мне известно, между Парижем и Нью-Йорком ничего нет, кроме бретанской глуши и океана.

– Ты не в ту сторону считаешь, – хмыкнул он, – надо по-другому: через Владивосток.

Вот это и называется позитивным мышлением. И, пожалуй, лучше, чем Винцкевич и Саарсалу, нас ему никто не научит.

Интересно, что концерты Медведева в Воронеже в последние годы собирают примерно одинаковое число слушателей – но всякий раз разных (за исключением нескольких старых друзей). Видимо, песни «иркутского барда» – это такие таблетки, которые действуют один раз и на всю жизнь. В крайнем случае, прием можно повторить.

Олег Медведев – автор, к которому слово «культовый» применимо значительно лучше, чем, скажем, к Квентину Тарантино. Практически вся его аудитория (пусть и не особо многочисленная) всегда воспринимала Олега как носителя некого чрезвычайно важного для них тайнознания. «Что-то он такое про жизнь понимает». Пожалуй, примерно также относились к Борису Гребенщикову или Егору Летову, позже – к Сергею Калугину. Скажем, Виктора Цоя многие любили и любят, но никто не назовет его гуру.

Впечатление о носителе эзотерического знания создавалось (вряд ли умышленно) при помощи намеков, из которых песни Медведева девяностых годов состоят практически полностью. Как в известном анекдоте, где гуру поручил ученику научиться левитации, чего сам не умел. Убежденный авторитетом учителя, неофит действительно научился летать. Или в романе Роджера Желязны «Князь света», где политический мошенник выдает себя за Будду и проповедует его учение – один из его последователей действительно достигает просветления.

Примерно так же поступал Медведев со своими слушателями, постоянно намекая им на возможность более духовной, более красивой, более содержательной жизни.
…И, казалось, вот он в толпе идет
И на нем в полоску пальто,
И о том, что он – Корабельный Кот -
Здесь никто не знает, никто.
Не видать лагун голубых в вертикалях его зрачков:
Он молчит потому, что нынче в мире расклад таков.

Олег Медведев – бард в классическом смысле слова, певец расправляющей паруса бригантины. Он звал слушателя туда, где «золотой леопард гулял по прелой листе», а «тигр выходит к морю и трогает мягкой лапой прибой». И в эти края, Африку, Южную Америку или побережье Ледовитого океана (там, по Медведеву, тоже есть тигры – «белые тигры Гипербореи») могут доставить таинственные самолеты («шизокрылые»), дирижабли, каравеллы и поезда – нужно только знать, с какого вокзала. На месте жизнь будет непростая: с копьем или автоматом, в шахте или за рулем трактора, с тяжелым веслом или непослушной рацией – но интересная, смелая, победительная. Мечта подростков всех времен и народов, недоступная нашим молодым соотечественникам ни пятнадцать лет назад, ни сейчас.

Кстати, как и барды-шестидесятники, он охотно обращается к романтике Гражданской войны, причем с красной стороны, за что многие считают его левым в политическом смысле автора.
…С той поры уж восемьдесят лет, почитай,
В Забайкалье помнят до сих пор старики,
Как Семенов бегал от Алехи в Китай
Словно клоп постельный от карающей руки.

Но, разумеется, как классики-шестидесятники, Медведев видит в красных героях только миф, сагу о героях, мечту о героической жизни, никак не связанную с конкретными историческим событиям (как мы знаем, грязными и кровавыми). Ведь и Леха-герой отказывается от награды от «главного комиссара в кожане» и отправляется на поиски невозможного Эльдорадо. Хотя, согласно «промелькнувшей мульке в сети» ему таки-удалось найти сказочную страну. Но, мало ли по Интернету бродит «мулек».

К сказочной тематике Медведев обращается едва ли не чаще, чем к романтике дальних странствий. Палитра настолько же широка – от Ивана-Царевича до Элли и Тотошки. Все они либо незримо присутствуют в нашей повседневности, либо заняты своими сказочными делами в местах, в которых в принципе может оказаться и читатель.

Разумеется, никакого тайнознанию у Медведева не было, и быть не могло. Но тогда легко было верить, что это исцеляющее учение в принципе существует. Хотя понятно, что человек, который с участливым взглядом подойдет к тебе на улице, с девяностопроцентной вероятностью окажется каким-нибудь виссанионовцем и мунитом.

В «нулевых» песни Медведева изменились. По инерции он продолжал темы, которые при вульгарном прочтении можно было воспринимать как «социальный протест» и «критику потребительства», хотя уже была очевидна усталость от этого исчерпавшего себя языка:
…А свиньи летят в Австралию, свиньи гордятся собою – что ты!
В планах машина, вилла, яхта, случка и опорос.
Свиньи летят в Австралию – свинонесущие самолеты,
Рыгая от содержимого, отрываются от полос.

Но тогда же он обратился к жутковатой лирике. Цикл песен, составивший основу альбома «Кайнозой» посвящен мучительной, запоздалой и нескладной любви слишком взрослого для безрассудной влюбленности человека.
…Так и выпали парню долгие дни в стране,
Где жгут его письма кипой – а не пиши,
Так и выпали парню бусинки на струне,
Семь капелек крови – нотки его души.

Вероятно, песни «Кайнозоя» связаны с какими-то тяжелыми событиями личной биографии, но о таких вещах Медведев распространяться не любит. Однако некоторое время спустя бард либо научился жить с «полсредцем», либо отрастил себе недостающую часть. Его относительно свежие (за последние пять лет) вещи – возвращение к той же романтике двадцатых-шестидесятых-девяностых, но на новом уровне. Теперь к ней не нужно рваться в дали пространства и времен – ее достаточно держать в сердце и замечать в окружающих. И тогда:
Сказка, моя эфемерная спутница, долгожданная весть,
Просто однажды возьмет и сбудется целиком, вся, как есть.

Впрочем, судя по концерту, старые песни еще нужны – новым романтикам. Аудитория медведевских концертов – от восемнадцати до сорока пяти. Первые любят ранние песни, последние – современные. Будем надеяться, что Форнит не оставит гитару Олега Медведева, а новые шаманы расчехлят новые бубны.