i Арт-группа "Квадрат"
Ответственная метафизическая позиция

Ответственная метафизическая позиция

Сентябрь 29, 2009 

Недавно в Воронеже выступала Алиса Апрелева – набирающая известность поэт, музыкант и исполнительница весьма нестандартных текстов и композиций. В последние годы Алиса живет в США, а в Воронеж она приехала по приглашению арт-группы «Квадрат». О непростой жизни на два континента, об опыте исполнителя, «неформатного» по обе стороны Атлантики, с Алисой Апрелевой в чайном клубе «Золотая черепаха» беседовали Павел Карякин (проект parere.ru), Дмитрий Большаков и Леонид Диденко (арт-группа «Квадрат»).

004Леонид Диденко: Алиса, у тебя на сайте написано «акустическая альтернатива». Что это значит?

Алиса Апрелева: Ничего не значит. Просто так сложилась музыкальная жизнь – нужно взять какой-то жанр. Я долго пыталась что-то такое придумать. Был «арт-символизм», еще раньше – «русский рок». В итоге я пришла к определению «акустическая альтернатива». Альтернатива – это что-то не похожее на других, акустическая – то, что не в электричестве. Вот и все.

Л. Д: Помнится, ты определяла свое творчество как «оверграунд».

А. А.: Было время, когда меня, а также других музыкантов, Игоря Бычкова и Юлю Теунникову, например, причисляли к представителям андеграунда. Андеграунд – это музыка на кухне, когда нужно от кого-то скрываться. Сейчас все по-другому, есть места, где можно играть свою музыку, пусть и в ограниченных количествах, но она попадает на радио и телевидение. Это уже не андеграунд в чистом виде. И как ответ мы придумали термин «оверграунд». Так получилось, что мы играем в одних и тех же местах, в одни и те же места ездим на гастроли. Часто бывают даже общие сессионные музыканты

002Дмитрий Большаков: Давайте все-таки поговорим о шоу-бизнесе. Андеграунд – это противопоставление шоу-бизнесу. Определи как-нибудь свое место.

А.А.: Мы не пытаемся противопоставить себя шоу-бизнесу. Да, мы хотим зарабатывать своей музыкой, но мы не готовы пожертвовать своими внутренними концепциями и творческими интенциями, для того, чтобы только зарабатывать деньги. Это не то, что у нас есть «дневная» работа и «вечерняя» музыка. Мы хотим делать то, что интересно нам. Трудно сказать, кто приходит слушать. Приходят слушать разные люди: инженеры, студенты, другие музыканты. Это не зависит от профессии человека. Он слушает или не слушает в силу внутренних причин. А что касается зарабатывания денег музыкантами, я думаю, в основном это концерты. Частично – пожертвования, и совсем немного – продажа дисков. Оверграундный музыкант никак не может себе позволить жить богато, но в принципе, если он будет стараться, то может позволить себе жить как-то.

Д. Б.: То есть основной доход дает продажа билетов на концерты.

А. А.: В целом, да. Вообще в мире наблюдается такая тенденция, что с развитием торрентов и других ресурсов, дисками и записями очень трудно заработать. Можно еще заработать саундтреками.

Д. Б.: Ты не пробовала?

А. А.: Это была больше учебная работа. Задачи заработать там не ставилось. Но, думаю, это возможно.

Д. Б.: Не знаю, как в мире, но в России существует такая оппозиция. То, что продается, это не искусство, а то, что является искусством не должно продаваться.

А. А.: Это до сих пор есть? Странно, мне кажется, это начало стираться. Мне кажется, что сейчас можно зарабатывать деньги настоящим искусством. Но тут нужен грамотный подход. Или сам музыкант умеет ладить с людьми и занимается самораскруткой, как Умка, например. Или у музыканта есть менеджер, который организует гастроли, концерты и так далее.

Д. Б.: То есть деньги не являются критерием «искусства – не искусства»?

А. А.: Мне кажется, эта грань стирается. Если человек занимается только искусством, рано или поздно он сталкивается с необходимостью где-то добывать деньги. Раньше я очень трепетно относилась к чистому искусству. Но если нет под рукой надежного спонсора, в один прекрасный момент оказывается, что попросту жрать нечего. Зарабатывать надо. Банально для того, чтобы репетировать, чтобы платить музыкантам. Студии и концертные площадки тоже надо оплачивать. Если все пустить на самотек, можно собой жертвовать ради искусства какое-то время. Но это довольно трудно. У меня был смешной случай года три назад. После одного из моих концертов некий молодой человек написал мне: концерт был замечательный, жаль только, что за вход надо было платить деньги. Я спросила: а как мы должны тогда общаться? Он ответил: мы могли бы приносить еду, вещи…

001Павел Карякин: Если брать американский период, ты довольно много и в разных местах выступала…

А. А.: Именно в Америке… Первые два года я практически не выступала. Потом играла на разогреве у разных групп. Мне довольно неуютно было в Америке, я никаким образом не пыталась вписаться в тамошнюю жизнь, завести какие-то знакомства. А потом стало ясно, что будет сложно вернуться в Россию. По крайней мере, сейчас это так, в силу разных причин – и финансовых трудностей, и того, что жить негде. Тогда я стала пытаться понять, как там все устроено, в плане жизни и развлечений. Сейчас там у меня есть два пути. С одной стороны это русские общины, которые бывают разные. Есть, например, люди, которые слушают исключительно бардов и бардообразную музыку. Они, в принципе, готовы слушать то, что делаю я, но немножко. Они готовы слушать ради голоса, который им нравится, и ради того, что перед ними сидит красивая девушка с гитарой. Но это может сработать один раз, другой, а потом эти люди просто не поймут ничего, если я не буду петь бардовскую классику. Про то, что «лыжи из печки торчат» (смеется). Еще там есть люди, которые вовсю пытаются слиться с американской культурой. Делают они это сознательно. Им мало интересно то, что происходит на русском языке, поскольку они осваивают американскую культуру. Есть люди, которых можно назвать «интеллектуальной элитой», в некотором смысле – богемой. Это интеллигенция во втором-третьем поколении, по каким-то причинам оказавшаяся там, или художники и музыканты, уехавшие туда, чтобы зарабатывать деньги искусством. Они действительно целевая аудитория для меня, но их, к сожалению, не так много. Я могу сыграть два концерта в год в том же Лос-Анджелесе или в каком-либо еще крупном городе, не чаще.

Л.Д.: Есть какой-то смысл слиться с американской культурой? Что это значит? Есть ли там мейнстрим, с которым все стремятся слиться?

А.А.: Есть массовая культура. То, что сейчас приходит в Россию. В Воронеже, например, это сильно не чувствуется, а в Москве очень даже чувствуется. Это глобальная культура, которая идет через телевизор, через торговые марки, через рекламу. Человек все это впитывает и становится…

Д.Б.: … «обычным» американцем. Ты опять говоришь про русских. А на кого ориентированы англоязычные песни? На американцев?

А.А.: В какой-то момент я поняла, что они слушают мои русскоязычные песни, но им хочется узнать, о чем же я пою. Какое-то время назад я пыталась переводить свои песни. Получалось довольно глупо: «Сейчас я спою вам песню о том, как в пятидесятом году я встретила кролика». Кроме того, мне стал интересен язык сам по себе. Я мало говорю по-английски. Я интроверт, а в Америке практически ни с кем не общаюсь, существую в своем мире. Но тем не менее, язык со всех сторон попадает во внутренний мир и звучит. Оказалось, на английском языке проще петь. Это новый вариант музыки, текстов. Я не настолько хорошо знаю английский, чтобы так же глубоко погружаться в метафизические бездны, как в русских песнях. Не знаю, временное это явление, или особенность английского языка, но мне стало интересно писать по-английски. Уже есть почти целый альбом, который я однажды запишу. Но я мало представляю, как там заниматься раскруткой, куда с этим альбомом идти и что с ним дальше делать. Однажды я работала с человеком, который занимается разработкой бизнес-планов для самых разных проектов, от продажи зонтиков до каких-то фармацевтических дел. Мы встретились на сборном концерте. Я тогда пыталась познакомиться с теми, кого называют songwriters. Это похоже на наших бардов, но это не совсем . Они поют очень разные вещи, в духе Джонни Кэша и других. Так вот. Этот человек мной заинтересовался и сказал, что подготовит мне бизнес-план. Он провел какие-то опросы, нарисовал графики, и решил, что мне лучше податься в киноиндустрию. Именно как певица, даже не как композитор. Это случилось незадолго до приезда в Россию. Я тогда поняла, что не способна сама заниматься такими вещами ни в России, ни в Америке, потому что на беготню, поиск денег на концерты уходит много сил.

Л.Д.: Я правильно понимаю, что в Америке есть субкультура, в которую ты в нынешнем виде вписываешься?

А.А.: В общем, да. Плохо смогу об этом рассказать. Я не тусовочный человек, а, чтобы попасть в субкультуру в полном смысле, надо больше общаться с людьми. В принципе, там все устроено так же, как и у нас. Есть люди с дневными работами, которые иногда по вечерам, что-то поют и собираются поиграть вместе. Есть люди, пытающиеся всеми силами уйти в шоу-бизнес. Некоторые туда и уходят. Там это проще, кстати. Чем мне нравится Америка, так это тем, что там шоу-бизнес не обязательно тот детский сад, который происходит здесь.

Д.Б.: «Детский сад» – это по уровню музыки?

А.А.: По уровню, по качеству аранжировок и голосов. То, что в нашей попсе происходит, по крайней мере, из того, что я слышала, – это уровень школьного ансамбля на выпускном вечере в Америке. Может, это из-за того, что там везде есть гаражи, где можно поставить барабанные установки, и электрогитары купить проще, но так получается, что там качество музыки гораздо выше. А может, это у нас кто-то наверху сидит и сознательно отупляет массы (смеется).

Д.Б.: В России считается, что человек искусства должен нести какую-то идею своими произведениями, что у него должна быть миссия. Я думаю, в Америке к этому спокойнее относятся.

А.А.: Некоторое время назад я серьезно об этом думала. Тогда же появился термин «ответственная метафизическая позиция». Если у человека есть ответственная метафизическая позиция, он может заниматься попсой, джазом, роком, абстракционизмом, да хоть стучать палкой по барабану – это будет получаться здорово и иметь духовный заряд. Это и будет искусство. А если нет, то получается лажа.

П.К.: Блаженному Августину приписывают слова: «Люби Бога и делай все, что хочешь». То есть, имей ответственную метафизическую позицию и занимайся чем угодно? Можно тут провести параллель?

А.А.: Я думаю, да. И параллель верна, потому что метафизическая позиция берется «оттуда», от Бога, как бы мы его ни понимали. Это может быть попытка выйти за рамки повседневности, это постоянная память о том, что есть нечто помимо обыденной жизни. Я пыталась определить границу между авторской песней и бардовской, между авторской песней и роком. Насколько я помню, этот термин предложил Алексей Романовский, lxn в ЖЖ. Он – создатель радио «Янтарная волна». Кстати, там можно услышать интересную музыку и передачи.

Л.Д.: В одном шутливом диалоге в ЖЖ мы пытались дать определение писателю. Такой-то писатель – английский. Мне возразили: какой английский, он же шотландец! В итоге пришли к выводу: англоязычный шотландский писатель. Подобным образом мы поиздевались над многими авторами, пытаясь дать им наиболее заковыристые определения. Что ты пишешь в пресс-релизах – русская певица, американская певица?

А.А.: Естественно, я пишу «русская певица», потому что я русская и думаю по-русски. Но если вначале, когда я только оказалась в Америке, мне было важно осознавать, что я русская, то впоследствии Америка меня избавила от многих штампов, в том числе и привязки к местности. Мне кажется, с точки зрения духовного развития это очень важно. Мне стала близка идея странничества – ни к чему не надо привязываться слишком сильно. И это насильственное удержание себя в Америке очень хорошо на меня повлияло. Сейчас я чувствую себя комфортно абсолютно везде – и в России, и в Америке, и в Эквадоре, где бы я ни была. Поэтому да, я русская, но сейчас это не настолько важно. Сейчас это больше у себя в голове, но иногда нужно просто выбираться и дышать, слышать русскую речь, ходить по разбитому асфальту, видеть лица людей. Потому что это очень разные вещи – то, что ты видишь на улицах в Америке и в России. Даже в Москве и в Воронеже. Например, в Воронеже я начинаю запросто разговаривать с людьми на улице или люди начинают со мной разговаривать. Ощущается какая-то близость между людьми, неизолированность их друг от друга. В Америке, при видимой неизолированности и участии всех во всем, изолированность очень сильна. А в Москве она просто есть. Я не знаю что лучше, что хуже, но это есть.

Д.Б.: У нас, я смотрю, образовался клуб антимосковитов…

А.А.: Нет, почему? Москва прекрасна тем, что она мегаполис, что многообразна, и иногда в ней может вынырнуть что-то такое, что потом долго удивляешься. В принципе это везде может случиться, но в Москве скопление случайностей больше.

П.К. Один мой приятель, эмигрант, сказал: «Эмиграция мне помогла понять, что я – больше, чем просто русский».

А.А.: Да, со мной произошло почти то же самое. Так получилось по жизни, что я очень самонеуверенный человек. А Америка мне помогла найти себя, освободиться от каких-то шаблонов, навязанных воспитанием, чтением, даже самой культурой. В русской культуре много шероховатостей, которые мешают освободиться человеку.

Д.Б.: Как ты относишься к тому, как разные люди интерпретируют твои тексты? На твоем сайте я увидел отзывы двух видов: восторженно-фанатские восклицания и подробные филологические разборы твоих стихов, с перечислением авторитетов, мировых авторов, на которых ты якобы похожа. Мне бы на твоем месте не хватало простой обратной связи, адекватной критики. Тебе вообще нужна обратная связь?

А.А.: Я получаю обратную связь в виде энергии. Каждый концерт дает огромный энергетический заряд. Бывает так, что играешь и чувствуешь, что энергия уходит в никуда. Тогда я чувствую себя очень тяжело. Бывает, что сколько-то энергии отдаешь и сколько-то получаешь. Гораздо реже я получаю из зала больше энергии, чем отдала. Сейчас я вполне довольна отдачей, а некоторое время назад моя самонеуверенность цвела пышным цветом, и мне было очень важно, кто что сказал. Сейчас мне это не интересно. Мне интересно, пришли ли люди на концерт, слушают они, или нет. Во время каждого концерта я могу примерно понять, что происходит с человеком, когда он слушает. Поэтому я прошу зрителей не аплодировать между песнями, чтобы люди пришли в то же состояние, что и я, и не дергались. Какая разница, что обо мне говорят, похожа я на Янку или Шаляпина, или еще на кого.

Л.Д.: А тексты?

А.А.: Зачем? Я же не пишу для того, чтобы их кто-то прочел и сказал: «Какая Апрелева умная», или наоборот. Когда я пишу что-то новое, песни или стихи, это начинается с какого-то внутреннего беспокойства, потребности узнать ответ на какой-то внутренний вопрос. Бывает состояние, которое невозможно выразить, и как правило, это выражается в виде какого-нибудь образа, например, моих любимых белых птиц, которые летят сквозь дождь. А потом уже начинается работа, выбирается слово, выбирается мелодия, выстраивается архитектурное целое из текста. И очень часто получается, что слова ведут меня к смыслу. И иногда через год или два, я понимаю, о чем, собственно песня. Уровней смыслов может быть множество: эмоциональный, духовный, красивая картинка. Часто люди мне рассказывают о смыслах, которых я даже не подозревала. А бывает, могу и сама дойти года через два. Теперь я пытаюсь ответить людям, которые спрашивают: «Почему у тебя все песни такие грустные?» так – это не грустные и не пессимистичные песни. Это песни о любви и смерти. Это может случиться с каждым, уж смерть – точно. Ее можно воспринимать как конечную точку, можно как переход. Мне так кажется, что чем раньше над этим задумаешься, тем проще будет потом в сам момент.

Д.Б.: Вот есть некий имидж Алисы Апрелевой. Как это получилось? Ты живешь постоянно в этом образе, или существует момент переключения?

А.А.: Я не знаю, как это получилось. Специально я его не создавала, он создался сам, из интернет-пространства. Как видится мне имидж Алисы Апрелевой – очень уверенная в себе, мраковатая девица с хорошим голосом, которая, по мнению некоторых, занимается еще и политикой, и которая специально старается сделать людям больно. Если разбираться, какая я на самом деле, все выходит с точностью до наоборот. Я очень неуверенна в себе, очень ребенок в душе, и интроверт настолько, что я плохо понимаю, как устроено все в политике, не говоря о том, чтобы как-то в ней участвовать. У меня все происходит на интуиции, не сознательно, но на каком-то духовном уровне идет выбор жизненных приоритетов. Если говорить об этом имидже, он странен, непонятен, но это то, что я слышу от других людей.

Д.Б.: А ты в это играешь сама? То есть, тебе нужно надевать специальную маску для сцены или для блога?

А.А.: Сейчас все меньше. Я в это играла в силу неуверенности, когда мне нужно было чем-то казаться. Теперь я пытаюсь БЫТЬ. Это мне не всегда удается, но жизнь так сложилась, что мне мало остается времени быть. Не в том смысле, что я скоро умру, но… сами понимаете – дети… Или я слишком заигралась в этот имидж, или я слишком стала заигрывать с потусторонностью. Это довело меня до истощения, вплоть до реальных проблем со здоровьем, я начала разрушаться как личность и как физическая единица. Появление детей стало лекарством своего рода

Л.Д.: Может быть, это слишком личный вопрос, но материнство как-то повлияло на ответственную метафизическую позицию?

А.А.: Позиция стала более ответственной. Просто отделилось важное от неважного. Перед детьми был такой период, что надо было что-то менять. Я увидела в них себя, я простила себе те вещи, которые раньше мой перфекционизм не позволял простить. Я научилась ценить простые естественные вещи. Рождение ребенка и общение с ним – это постоянное прикосновение к чему-то чистому, эталону чистоты и правильной жизни. Есть множество вещей, которые я не могу себе позволить при ребенке. Вплоть до употребления алкоголя – я не смогу потом объяснить ему, что это плохо, тебе этого нельзя. На многие вещи начинаешь смотреть глазами ребенка.

Д.Б.: Раньше, насколько я помню, для тебя важнее был текст. Сейчас музыка стала сложнее, появились виолончели, от русского рока ты уже убежала достаточно далеко. С чем это связано?

А.А.: Так получилось, что первое время в Америке я не написала ничего, кроме того экспериментального саундтрека. Я была в таком странном состоянии, будто все ампутировали, и мне казалось, что я уже никогда не начну писать. Моя музыкальная крестная мама Умка говорила мне – не парься, но я ей не верила. А после детей, даже несколько раньше, я поняла, что мне мало гитары. Мне захотелось звука, который бы тянулся, создавал определенную атмосферу. На самом деле я на гитаре играю плохо, я так и не научилась на ней играть. А училась я играть на пианино, притом довольно серьезно, даже на некоторых концертах садилась за инструмент. В 2005 году я попробовала играть на виолончели и поняла, что это тот самый инструмент, который позволит мне освободиться от четырех аккордов, от стандартных ритмов и получить большую свободу в текстах. Потому что когда идет стандартный квадрат, в него очень сложно втиснуть ритмические сбивки, какие-то образы. А большая свобода в музыке позволяет достигнуть большей свободы в слове, потому что можно не думать, как написать буханки четверостиший, а свободно выражать словами то, что нужно выразить. Но считаю, что на виолончели я тоже играть не умею.

Д.Б.: Ты сейчас играешь с такими именитыми виолончелистами, как Петр Акимов. Тебя уже признают, получается?

А.А.: Он меня терпит (смеется).

Д.Б.: По видео не скажешь, что терпит.

А.А.: Я накопила какой-то общемузыкальный опыт, и за счет классики, которой я училась, и за счет сценического опыта с гитарой. У меня есть владение музыкальными ритмами, тональностями. Что мне оставалось в работе с виолончелью – понять звукоизвлечение и все. Когда мне не удается что-то сыграть, я спрашиваю у мастеров, но это редко происходит, потому что я стараюсь не выходить за рамки своих возможностей. Виолончельную классику я не сыграю как Ростропович, а вот для моих перформансов мне вполне достаточно того, что я знаю. Сначала я пишу ноты, а потом мы с другими музыкантами пытаемся это сыграть. Сейчас в моих планах – записать альбом с тремя виолончелями и голосом. Песни уже написаны, но мы еще не совсем это отрепетировали. Записывать мы планируем в ноябре или в мой следующий приезд в Россию, потому что в Америке плохо с виолончелистами.

П.К.: Кто же будет играть еще на двух виолончелях?

А.А.: Петр Акимов и Сергей Соколов. Им придется непросто – у них уже есть какие-то шаблоны от классического образования, за рамки которых им трудно выпрыгнуть. Но я надеюсь, что все склеится.

Д.Б.: Я заметил, Воронеж для тебя особенное место. А ведь, между прочим, это родина Ростроповича, и здесь проходит единственный фестиваль виолончелистов. Видно, это неспроста…

А.А.: Может быть. А вообще, Воронеж для меня действительно особенный город. Здесь я вижу Россию такой, какой я себе ее представляю и чувствую. В Москве не так – там все бегут. В Питере тоже бегут, но медленнее. А в Воронеже я чувствую, что люди есть, что с ними можно поговорить, что здесь можно думать, жить в текущем моменте… Сейчас у многих людей, да и у меня самой раньше было, такое восприятие жизни – надо-надо-надо, а потом, когда вырастешь, будет можно, как говорят всем детям. В Воронеже представления совсем другие. Может быть, это мой идеализм, может, я путаю туризм с эмиграцией… Я родилась в Ставропольском крае, долго кочевала вместе с семьей по разным провинциальным городам, и уже в сознательном возрасте оказалась в Москве. Я очень долго к ней привыкала.

Д.Б.: В Америке ты тоже живешь в провинции.

А.А.: Да, недалеко отhttp://arte-cuadro.ru/wp-admin/post.php?post=1126&action=edit&message=6 Сиэтла.

П.К.: Алиса, о чем вас чаще всего спрашивают на творческих встречах?

А.А.: В негативном смысле – это почему у вас песни такие грустные. Меня этот вопрос часто ставит в ступор. Особенно часто его задают в Америке. В России – когда снова приедете?

Д.Б.: В Америке, я смотрю, все оптимисты…

А.А.: Я, сколько ни пыталась объяснить, что ничего траурного в понятии смерти нет, что никакого пессимизма я не несу, люди пропускают это мимо ушей. Мне часто дают советы, как стать веселее. Пойти к психотерапевту или заняться спортом.

Д.Б.: Русская тоска им непонятна…

А.А.: Вот, и вы туда же! (смеется)003


Комментарии

Комментирование запрещено.